hpashka

Какое-то время оба - и сын, и отец - молчали. Наконец Мальвани, не
поворачивая головы, окликнул:
- Анрио?
- Да, - отозвался сын и дрогнувшим от волнения голосом добавил: -
Монсигнор.
- Ты, разумеется, все уже знаешь. Как думаешь, что мы будем делать
дальше?
- Догоним узурпатора и дадим ему бой!
- Нет, - покачал головой Сезар, - нас двадцать пять тысяч, их много
больше. Если чертов тарскиец разбирается в
стратегии - а он разбирается, Проклятый его побери! - он встал на тех же
высотах, на которых стоял Ландей. И ждет нас,
чтобы расколотить.
- Но...
- Никаких "но"! Мне не больше твоего хочется отступать, но мы должны
спасти армию, это, похоже, все, что
осталось у Арции.
- Отступить? Теперь?! Отец! Это невозможно!
- Корнет Мальвани! Вы забываетесь!
- Прошу прощения, монсигнор!
- Так-то лучше. Мы останемся здесь день или два. За это время сюда
сойдутся все, кто уцелел и у кого хватило ума
пойти нам навстречу. Годой будет торчать на Лагском поле, и пусть его торчит,
хоть травой порастет. Мы же вернемся в
Гверганду и подготовим ее к обороне.
- Но враг у стен Мунта.
- Мунт потерян в любом случае, - отрезал Сезар, - но война пока не
проиграна. Она будет проиграна с потерей
армии и гибелью всех, кто может поставить этого выскочку на место. Нужно быстрее
собрать силы и, чего греха таить,
вступить в союз с Арроем.
- Фи, этот пират...
- Этот пират, сын мой, в отличие от Базилека истинный Волинг и не трус. А
потом, у нас нет выбора. Или ты
предпочитаешь сдаться на милость Годоя? Он будет рад.
- Нет!
- И я не хочу. И дело даже не в том, что это позор для арцийского
офицера. То, что я слышал про этого тарскийца...
Ну да об этом не сейчас. А теперь иди, я хочу побыть один. Мне нужно попрощаться
с Франсуа...
- Я не понимаю, отец!
- И хвала Творцу, что не понимаешь...
Эстель Оскора
Мы с Шани сидели на смотровой площадке Герцогского Замка - самого
высокого здания Идаконы, если исключить
Башню Альбатроса и Грозовой Маяк, но туда посторонних не пускали.
После того как Гардани не выдал меня Рене, я доверилась графу почти во
всем (о моей любви к эландскому герцогу

зверя ветка. Ничто не предвещало беды,
но Эмзар каким-то непостижимым образом понял: сейчас что-то произойдет.
Повинуясь приказанию короля, эльфы стали
поворачивать коней в небольшое ущелье, заросшее ведьминым сном<Кустарник с
крупными белыми цветами, чей запах
вызывает у людей галлюцинации, а при длительном вдыхании сон, переходящий в
смерть. На эльфов и гоблинов вредного
влияния не оказывает>, весьма кстати попавшееся на пути. Они успели вовремя.
Звезды продолжали яростно сверкать на
темном глубоком небе, но напоенный ароматом цветов воздух потрясли отдаленные
раскаты грома. Где-то далеко бушевала
страшная гроза. Или не гроза? Там, где только что проезжали всадники, раздался
шум падающего камня. Затем еще и еще.
Грохот падения отдельных глыб слился в мощный рокот обвала. Горы тряслись и
корчились, как будто внизу под ними
заворочалось древнее чудовище, решившее проснуться и вылезти наверх. Эльфы
тревожно оглядывались по сторонам,
однако даже их ночное зрение - один из многочисленных даров Творца - не
помогало. Ясно было одно - причина
катастрофы, какой бы она ни была, далеко отсюда, за перевалом. Там небо озаряли
яростные вспышки, словно странные
разноцветные молнии били и били в одно место.
Эмзар, сдерживая взволнованного Опала, напряженно вглядывался в
развороченное небо и наконец не выдержал.
- Мне надо отлучиться, - Лебединое Крыло сказал это так, что ни Клэру, ни
Нидалю, находившимся рядом с
вождем, ни на миг не пришло в голову его отговаривать. - Я должен посмотреть,
что случилось. Клэр, если желаешь,
поехали. Нидаль, переждите день в этой долине и идите, как и шли, вдоль реки.
Думаю, мы на третий день вас догоним.
- Как скажете, - кивнул глава Дома Ивы, - но разумно ли то, что вы
решили?
- Не просто разумно, но необходимо, - отрезал Эмзар, - то, что творится
за перевалом, - не просто гроза. Это магия.
Не доступная нашему пониманию, тяжелая, страшная, чужая... Мы должны знать, что
это за сила. И... мне кажется, я понял,
где это. Через эти горы есть сквозной проход, который мало кто знает. Люди туда
не ходят и правильно делают. Ну а мы
пройдем.
- Вы безумны, - вздохнул Нидаль, - но, возможно, это безумие спасет всех
нас. Да хранит вас Великий Лебедь.
2229 год от В. И. Ночь с 4-го на 5-й день месяца Медведя.
Идакона. Эланд
Герика молча смотрела Шандеру в глаза, и тот почувствовал себя совершенно
растерянным. Женщина была права -
она действительно страшно, неимоверно изменилась. Теперь в ней ощущались
решимость и странная, завораживающая
глубина. Шандер чувствовал, что сейчас что-то должно произойти, но словно бы со

тем, кто почитает себя порядочным,
уговорить собственную совесть. Впрочем, с арцийцами после сегодняшнего вряд ли
возникнут сложности. Самые упрямые
и тупоголовые останутся на Лагском поле, а остальные легко и непринужденно
переметнутся к победителю, буде этот
победитель позволит им это сделать.
- Ваше Величество! - среди тарскийцев с самого начала похода действовал
строжайший приказ именовать регента
только так. - Гонец от герцога Марциала. Лагерь взят.
- Хорошо, - почти равнодушно кивнул регент и взмахнул черным платком с
алой каймой. - Кавалерия! Пошла!
2229 год от В. И. 4-й день месяца Медведя.
Арция. Лагское поле
- Проклятье! - возглас, столь неуместный в устах Архипастыря никого не
удивил. Не до того было. Тяжелая
арцийская конница, зажатая между двумя крыльями все еще непревзойденной таянской
кавалерии, побежала, сминая
собственных мушкетеров, с ходу врезалась в запаниковавших ополченцев, пронеслась
через них, оставив на поле сотни
затоптанных, и нарвалась на кинжальный огонь пушек, еще ору назад бывших своими.
В адской круговерти взлетали на
дыбы и заваливались на спину кони, кричали и ругались сброшенные на землю
всадники, стонали раненые, а те, кто еще
был в седле, налетали друг на друга и, не в силах удержать обезумевших коней,
проносились по телам своих же товарищей.
Паника и лагерные пушки делали свое дело, превращая гордых воинов в стадо
обезумевших страдающих
животных. Ополченцы, те и вовсе, потеряв голову, побросали оружие. То, что
творилось на Лагском поле, не могло
привидеться и в кошмарном сне. Но и этого было мало. Годой, дождавшись своего
звездного часа, вновь двинул в бой
колонны гоблинов. Феликс видел, как, чеканя шаг, горцы не слишком быстро, но
неотвратимо шли вперед, с явным
намерением проутюжить поле, ломая последние очаги сопротивления, а вражеская
кавалерия тем временем рвалась
отрезать арцийцев от спасительной Святой дороги. Но на пути у них встало
Церковное воинство.
Феликс не зря читал старые трактаты по воинскому искусству, коротая
бессонные ночи не в молитве, а в
воображаемых сражениях, представляя своим противником то Анхеля Светлого, то
самого великого Воля, переигрывая по
десятку раз знаменитейшие битвы прошлого, выискивая, где ошиблись проигравшие и
как добились своего победители. Может быть, такое развлечение и не было богоугодным, но в этот окаянный день оно
спасло тысячи жизней.
Еще до того, как расстроенная и обескураженная арцийская кавалерия
понеслась назад, сметая все на своем пути,
Феликс, предвидя это, быстро и четко оттянул свои полки к лесу и без потерь
пропустил бегущую конницу. Затем

подаваться в центре.
- Ландей устроит все в лучшем виде, - подтвердил ветеран.
- Нужно добиться, чтоб Годой бросил в бой таянскую кавалерию, думая, что
наступает переломный момент. Тогда
маршал резко отойдет вправо, где за перелеском можно спокойно перестроиться, а
таянцы окажутся под обстрелом из
лагеря. В это время с двух сторон нанесет удар регулярная кавалерия, и маршал
спустит с цепи наших дорогих графов с их
конными дружинами, которые большей частью будут ждать в лесу. Правильно?
- Правильно, - подтвердил Матей. - А что делаем мы?
- А мы стоим на этом дурацком пригорке и прикрываем южан, вместо того
чтобы драться, - ворчливо сообщил
принц.
- Не волнуйся, - отрезал его собеседник, - драки на твой век хватит.
Только помни, что, если убьют меня, убьют
только меня, а вот попав в тебя, попадут во всю Арцию.
- Глупости, - отмахнулся принц, - ничего с нами не будет. И вообще,
пришло время спросить с них за Лошадки...
- Ты, я вижу, решил мстить по всем правилам, - ветеран кивнул на розовую
девичью ленту, повязанную на эфес
шпаги.
- Да, - коротко кивнул Луи, - по всем правилам и до конца.
2229 год от В. И. Л Ночь с 3-го на 4-й день месяца Медведя.
Арция. Лагское поле
Было жарко и душно, и граф Койла никак не мог заснуть. Впрочем, дело
скорее всего было не в жаре и не в первых
в этом году комарах, а в кошмаре, в который превратилась жизнь арцийца. Он
прекрасно осознавал, что делает, но
проклятое тело ему не подчинялось, исполняя все прихоти Михая Годоя. Регент
превратил графа в любимую игрушку, с
которой делился своими планами, смаковал вещи, о которых Фредерик предпочел бы
забыть, а иногда, находясь в особенно
игривом настроении, заставлял графа проделывать то, чему бы Фредерик с восторгом
предпочел смерть. Увы! Умереть он
не мог и был вынужден каждый день развлекать своего мучителя. Клирик Трефиллий,
находившийся в таком же
положении, забавлял тарскийского мерзавца намного меньше, хотя иногда Михай
требовал к себе и его, заставляя
совершать по очереди те перечисленные Церковью грехи, на которые старик был еще
способен. Впрочем, тот, похоже
воспринимал свое положение чуть ли не с удовольствием, что только укрепило Койлу
во мнении, что святые отцы в
мыслях, а иногда не только в мыслях, не прочь согрешить. Самого же Фредерика
Койлу его положение угнетало еще и
потому, что он искренне любил Арцию. Особенно мучительным было знать о замыслах
Годоя, но не иметь возможности
что-то предпринять. Завтра будет бой, и он, Фредерик, мог бы оказать неоценимую
услугу маршалу Ландею, рассказав о

в последний раз в своей жизни.
Плакала в три ручья, самозабвенно, всхлипывая и тряся головой.
У герцога хватило ума выставить всех, кроме, естественно, Шандера,
который не мог вставать. Рене ничего мне не
говорил, просто обнимал и все. Если б я действительно была всемогущей
волшебницей, я бы остановила это мгновение, так
как все страшное, холодное, пустое, что держало меня последние месяцы внезапно
разжало когти и с жалобным мяуканьем
кинулось наутек, а я осталась с тем, кто сильнее, добрее и умнее меня. Не знаю,
до чего бы я доревелась, если бы не Шандер,
посоветовавший Рене дать мне какого-то омерзительного пойла, которым пользовали
медикусы его самого. Кольцо рук,
сжимавших меня, разжалось, и я, все еще всхлипывая, подняла голову и огляделась.
Шани смотрел на меня с
непритворным участием. Великий Орел, как же он переменился! Если бы я не знала,
что это он, я могла бы тысячу раз
пройти мимо и не узнать. Конечно, помни я его не глазами и умом, а сердцем, я бы
наверняка почувствовала благодарность
и жалость, а так мне просто было мучительно стыдно, что этот полуживой человек
видит мою слабость.
Рене между тем действительно плеснул в кубок какой-то пахнущей горечью
жидкости и потребовал, чтобы я
выпила, ласково погладив меня по плечу. Мое тело вспомнило этот жест, он и
раньше меня так успокаивал. И вот тут-то я
вскинулась, как норовистая лошадь, которую вытянули кнутом.
Для него я была и оставалась безвольной дурочкой, которая позволяла
делать с собой все, что угодно. Он был в
этом совершенно не виноват и не мог знать, что я переменилась, но как же все это
было ужасно...
2229 год от В. И. 28-й день месяца Иноходца.
Арция
Фредерик Койла покачивался в седле и бессмысленно улыбался. При всем
своем желании согнать с лица эту
отвратительную гримасу он не мог этого сделать. Как не мог остановить коня,
выпить вина, что-то сказать, выхватить
оружие, убить Михая Годоя или же покончить с собой. Единственное, что оставил
графу тарскийский колдун, - это мысли.
Ведь пока мысль не превратилась в действие, не высказана вслух или не легла на
бумагу, нет ничего более бессильного и
бесполезного. И Койла думал и вспоминал, так как отогнать одолевающие его
воспоминания было не в его власти. Он вновь
и вновь переживал ужасы олецькой ночи, глаза и уши услужливо впитали в себя все
мольбы и стоны, безумные глаза,
перекошенные рты. Теперь это будет постоянно преследовать его в том аду, в
который навеки превращена его жизнь.
Он никогда не забудет, как Годой пригласил его и арцийцев к себе, как на
него навалилась свинцовая тяжесть, от
которой он на миг потерял сознание, а потом пришел в себя от резкой боли. Лучше

поражение тем, кто в свою очередь победил
Ройгу, с адептами которого он, Годой, заключил договор. Он ввязался в эту
авантюру, будучи уверен, что в пределах
Благодатных земель никаких эльфов не осталось. Его союзники утверждали, что
способности Рамиэрля оказались полной
неожиданностью и для них, но Годой не слишком-то доверял подобным заверениям.
Скорее всего ему лгали, чтобы он увяз
по уши и потерял возможность отступления. Он и увяз.
Регент собрался с силами и ткнул палец острой булавкой из тускло
светящегося белесого металла, увенчанной
шаром из кохалонга. Эта часть обряда была ему особенно неприятна, но магия
"открытого ока" невозможна без крови.
Годой деловито снял выступившую алую каплю каменным навершием булавки и произнес
несколько ничего ему не
говорящих слов, от которых кохалонг запылал, словно облитый горючим земляным
маслом. Регент взял эту металлическую
свечу и воткнул в раму зеркала, по поверхности которого пошла рябь, а может, это
только казалось и все дело было в
поднимающемся вверх горячем воздухе.
Годой прибегал к этому способу довольно часто, но так и не понял, в чем
тут суть. Как бы то ни было, поверхность
стекла замутилась и потемнела, зеркало больше не отражало обитой лиловым шелком
стены, увешанной богато
украшенным, но явно не пригодным к использованию оружием. В белой мути плавало
лишь изображение самого Годоя, и
это было очень неприятно. Особенно когда двойник регента открыл глаза,
заполненные белесой клубящейся мглой.
- Ты не слишком торопился, - недовольно прошипел Годой-в-Зеркале.
- Я не ожидал тебя сегодня, тем более днем, - огрызнулся Михай, но в его
голосе чувствовался страх.
- Мы ошибались, - заявило отражение, не желая втягиваться в перепалку, -
Герика не в Арции, а в Эланде.
Михай ошарашенно молчал. Тут было от чего потерять дар речи. Его расчет
строился на том, что девчонка укрылась
в одном из арцийских монастырей. В самом деле, куда еще было деваться дурехе
после того, как она рассталась с Романом, а
о том, что они расстались, имелись самые достоверные сведения. Проклятый либр
еще по осени ушел в Последние горы и,
можно было надеяться, сломал там себе шею. Герика же без Романа станет лакомой
добычей для любого, кто ее отыщет, и
этим "кем-то" должен стать ее отец. Да, у Союзников - магия и Зов, но их Зов
здесь бессилен, а сами они заперты в Таяне.
Он же, что ни говори, уже в Арции и не так далеко от того места, где в начале
зимы Союзники засекли вспышку магии.
Именно там пропал один из Охоты, которому посчастливилось перейти Горду
еще до пробуждения Всадников.
Союзники, да и сам Михай, были уверены в том, что Охотника прикончила именно
Герика, причем вышло это у нее

кардинал не собирался. Он собирался приручить Эланд, сделать его лояльным Церкви
и, кто знает, возможно, ее будущим
оплотом, но для этого сначала нужно было стать плотью от плоти северян. И
победить в войне. Эгвант придумал просто
замечательно. Они будут строить монастырь на арцийском берегу. Появление на
берегу реки смиренных монахов,
возможно, и не обманет соглядатаев Базилека, но не даст тому повода обвинить
Эланд в нарушении мира. Это было очень
умно придумано, интересно, обошлось ли тут без Рене, подобная выходка была
вполне в его духе. Или же Эгвант
действительно все придумал сам.
Кардинал задумался и очнулся от своих мыслей лишь тогда, когда холм, на
котором к осени должна была вырасти
небольшая цитадель, закрыл полнеба. Максимилиан направил коня к каменистой
отмели, снег с которой уже стаял, но
иноходец неожиданно заартачился. Другие лошади дружно последовали его примеру,
всеми доступными им средствами
показывая, что не желают взбираться наверх.
- Неужели волки, тут, средь бела дня, - недоуменно проговорил Эгвант.
Что бы это ни было, кони перепуганы не на шутку. Будь они в Арции,
Максимилиан наверняка бы отвел отряд на
середину реки и отправил бы трех или четырех человек пешком посмотреть, что же
происходит. Но в Эланде так не
поступали. Для того чтоб тебя уважали, ты должен идти первым. Всегда и всюду.
Должности, богатство, даже древность
рода здесь не то чтоб ничего не стоили, но прилагались к тому, что человек делал
из себя сам. Все остальное было как
ножны для шпаги. Главное - клинок, а остальное приложится.
Максимилиан уже это понял и, будучи твердо намерен подняться к заоблачным
высям церковной иерархии, имея
за спиной Эланд, старался во всем подражать Рене. Впрочем, делал он это с
удовольствием, так как под рясой клирика
скрывался воин и политик. Кардинал легко соскочил с коня, бросив поводья
смешному толстенькому монаху, к которому он
привык еще в Кантиске и который скрепя сердце последовал за Его
Высокопреосвященством на край света. На фоне
откровенной трусости и нелепости брата Бартоломея смелость и ловкость кардинала
заметно выигрывали. Собственно
говоря, это и было одной из причин, по которым Максимилиан везде таскал за собой
нудного толстяка, утешая его
вкусными обедами и возможностью предаваться одному из самых распространенных
грехов, а именно пьянству.
- Мы сейчас разделимся, - коротко бросил кардинал, - именно так скорее
всего поступил бы Рене Аррой. Шестеро
человек из конвоя и обозники возьмут лошадей и вернутся к отмели, а мы пойдем в
лагерь пешком и, как только выясним,
что так напугало наших лошадей, пришлем за вами.
Полтора десятка вооруженных людей направились к протоптанной в рыхлом

Большой Совет, все поняли, что началось. Что именно "началось", эльфы еще не
знали, но то, что прежняя, спокойная, как
сон или смерть, жизнь закончена, почувствовали все. Совета ждали с опаской и
тайным нетерпением, словно бы не замечая
ни стройных деревьев, ни журчащих ручьев с переброшенными через них причудливыми
мостиками, ни увенчанных
изящными шпилями маленьких Дворцов.
В ночь, когда луна соединилась с солнцем и встала против красной Волчьей
Звезды<Волчья Звезда, называемая
также Ангеза. Одна из семи блуждающих звезд, обладает красноватым свечением. В
гороскопе символизирует мужское
начало, способность противостоять судьбе и вместе с тем может давать
вспыльчивость и жестокость. В гороскопе
женщины означает возлюбленного>, смешавшей лучи с голубой Аденой<Адена - Звезда
Любви (эльф.). Одна из семи
блуждающих звезд, обладает голубоватым свечением. В гороскопе мужчины
показывает, кого и как он полюбит. Кроме
того, эта звезда - покровительница искусств и наслаждений. У людей для Звезды
Любви имеются два названия: когда она
идет за солнцем, ее зовут Грешница (Церида-страсть), когда она идет впереди
солнца и видна на небе перед рассветом, она
носит название Праведница (Амора-благоговение).>, был открыт Великий Зал,
который мог вместить более тысячи Лебедей.
Увы! Сейчас он был полон едва ли на треть. И все равно, подобного сбора не
случалось со времен окончания Войны
Монстров! И с того же времени клану Лебедя приходилось обходиться без
повелителя. Теперь же в сверкании серебра и
горного хрусталя уцелевшим эльфам явился истинный владыка.
На плечах Эмзара как влитая лежала легкая переливчатая кольчуга, поверх
которой был надет изумительной работы
нагрудник с изображением Великого Лебедя. На боку у принца в играющих всеми
цветами радуги ножнах висел
фамильный меч, гордую голову венчала отцовская корона, а в левой согнутой руке
он нес шлем, увенчанный перьями, столь
же белоснежными, как и заколотый алмазной фибулой плащ, наброшенный на плечи. За
Эмзаром шел также облаченный в
парадные доспехи Клэр. Перья и плащ цвета осени говорили, что отныне он является
Рыцарем Вечной Памяти и что смерть
для него не несчастье, но воссоединение с ушедшей на Голубые Поляны любимой, а
посему не страшна, а желанна. Осенние
Рыцари не искали гибели, но не боялись ее и всегда шли вперед, в самую гущу
схватки. Иногда подобный траур длился
веками, так как смерть часто отвращает лицо от тех, кто потерял все, что было
ему дорого в этой жизни.
Лебеди завороженно смотрели на вождей, и в их крови поднималось древнее
пламя, которое они почитали давно
погасшим. Века покоя и добровольного изгнания не смогли стереть память о прежнем
величии, о том, что их народ почитал

какой-то перезрелой красотки, не мытьем, так катаньем желающей потрясти гостя и
вылившей на себя целый кувшин
лучших атэвских благовоний.
Хихикнув от поэтического сравнения и сбив рукой в перчатке особенно
отвратительную бабочку, так и
норовившую устроиться у него на рукаве, Роман прибавил шагу.
2229 год от В. И. 1-й день месяца Иноходца.
Эланд. Идакона
- Бывают новости и получше, - отрывисто бросил Рене Аррой присмиревшему
Зенеку. - Можешь идти.
Аюдант вышел тихо и быстро. Просто удивительно было, как меньше чем за
год неотесанный деревенский
парнишка превратился в расторопного молодого офицера, что, впрочем, никак не
сказалось на его фронтерском выговоре,
но Рене было не до подобных мелочей. Он смертельно устал от неопределенности, от
необходимости скрывать свое
раздражение и накатывавшее волнами отчаянье. Герцог сидел у стола, с ненавистью
глядя на послание, подписанное старым
приятелем Счастливчика Рене капитаном Гераром, ныне подвизающимся на
императорской службе.
Герар был отвратительным придворным, неплохим моряком и хорошим другом.
Поэтому он решился написать
Рене о том, что услышал, когда арцийский двор совершал увеселительную прогулку
на флагмане императорского флота - за
такое кощунство надо сжигать заживо, а затем отдавать ракам и жабам!
Да, в Арции, одряхлевшей от мира и ожиревшей от урожайных лет, военные
корабли служили для того, чтобы
катать по Льюфере полупьяных нобилей! Конечно, казна платила Герару, и неплохо
платила, но он презирал тех, кто его
нанял, а стало быть, не считал себя ничем им обязанным. Другое дело - друг Рене,
в свое время заплативший за бравого
капитана долги и вместе с ним отбивший нападение челяди обманутого мужа. Рене
мог рассчитывать на благодарность, и,
надо отдать справедливость старому греховоднику, тот с лихвой отплатил за
мимолетное юношеское великодушие третьего
сына Эландского герцога.
Теперь Рене знал точно, что его неизвестный друг-"эмико" из Таяны писал
правду. Император Базилек (вернее, его
окружение, так как сам Базилек уже давно ничего не решал) не только не настроен
помогать Эланду в борьбе с узурпатором
Михаем, но и решительно запретил арцийским нобилям принимать участие в
объявленном Церковью Святом походе. Он
сговорился с Годоем пропустить его войска к Гверганде, прикрываясь вымышленным
походом на Майхуба!
Бредовость этого предлога была очевидна, но она связывала Феликса по
рукам и ногам. Пока Годой не напал на
Эланд, Архипастырь обречен был или вести утомительные переговоры с арцийским
двором, или же поднимать верующих

на быка. Впрочем, Винсен,
возглавлявший погоню, не растерялся и, умело уведя своих людей от преследования,
отправил самых толковых хорошенько
рассмотреть незваных гостей. Пока же было очевидным одно - в Арцию вторглась
немалая армия, и таинственные убийцы
связаны с этим самым непосредственным образом.
2229 год от В. И. 25-й день месяца Агнца.
Нижняя Арция
Фредерик Койла придирчиво рассматривал свое отражение в переносном
зеркале. Нет. Пожалуй, не стоило ему
вчера столько пить. Михай Годой, конечно, радушнейший из хозяев, но язык дается
дипломату, чтобы скрывать свои
мысли, а не для того, чтоб произносить пустые тосты. И вот результат - третья
ора пополудни, а он едва встал... Лицо
опухшее, глаза мутные, руки трясутся... А ведь ему уже за тридцать и, если он
хочет по-прежнему радовать мунтских
красавиц своей внешностью и темпераментом, нужно себя поберечь. Граф покачал
головой - и что это вчера на него нашло,
ведь он почти не пьет, а тут опрокидывал кубок за кубком, да еще и местных
нобилей заставлял пить.
Неприятно будет, если они расскажут о его вчерашнем "подвиге"
обретающемуся тут же племянничку императора.
Ведь именно он, Фредерик Койла, одним из первых поддержал Бернара,
потребовавшего высылки Луи из-за его
постоянных пьяных похождений, завершившихся попыткой изнасиловать собственную
кузину. В последнее Койла,
впрочем, не верил - Марина-Митта сама могла кого хочешь изнасиловать, но вот
использовать ее, чтобы удалить из
столицы человека, хоть и неплохого, но самим фактом своего существования
мешающего Бернару, а значит, и тем, кто
связал с ним свою судьбу, было весьма разумно. И все равно граф не хотел, чтобы
Луи узнал о его, Фредерика, пьянстве.
Надо будет тактично переговорить об этом с вчерашними гостями, если те еще не
уехали, хотя вряд ли они смогли это
сделать, так как тоже пали жертвой тарскийского гостеприимства.
Граф вздохнул, еще раз расправил и без того безукоризненно лежащие
манжеты, подумал, достал баночку с
атэвскими румянами, тронул заячьей лапкой бледные щеки и раздвинул полог
палатки. Лагерь оживленно гудел. Люди и
гоблины сновали в разные стороны, ржали лошади, раздавались резкие свистки
горских начальников и хриплые голоса
тарскийцев. Фредерик Койла без труда нашел своих вчерашних сотрапезников. Те
только что проснулись и, морщась,
приступили к обычному в подобных случаях лечению. К глубокому облегчению
столичного гостя, провинциалы отнюдь не
сочли его вчерашнее поведение чем-то из ряда вон выходящим, скорее уж они были
удивлены умеренностью графа.
Койле предложили какую-то настойку, которую в здешних краях пьют на