
hpashka
- February 5th, 11:54
в последний раз в своей жизни.
Плакала в три ручья, самозабвенно, всхлипывая и тряся головой.
У герцога хватило ума выставить всех, кроме, естественно, Шандера,
который не мог вставать. Рене ничего мне не
говорил, просто обнимал и все. Если б я действительно была всемогущей
волшебницей, я бы остановила это мгновение, так
как все страшное, холодное, пустое, что держало меня последние месяцы внезапно
разжало когти и с жалобным мяуканьем
кинулось наутек, а я осталась с тем, кто сильнее, добрее и умнее меня. Не знаю,
до чего бы я доревелась, если бы не Шандер,
посоветовавший Рене дать мне какого-то омерзительного пойла, которым пользовали
медикусы его самого. Кольцо рук,
сжимавших меня, разжалось, и я, все еще всхлипывая, подняла голову и огляделась.
Шани смотрел на меня с
непритворным участием. Великий Орел, как же он переменился! Если бы я не знала,
что это он, я могла бы тысячу раз
пройти мимо и не узнать. Конечно, помни я его не глазами и умом, а сердцем, я бы
наверняка почувствовала благодарность
и жалость, а так мне просто было мучительно стыдно, что этот полуживой человек
видит мою слабость.
Рене между тем действительно плеснул в кубок какой-то пахнущей горечью
жидкости и потребовал, чтобы я
выпила, ласково погладив меня по плечу. Мое тело вспомнило этот жест, он и
раньше меня так успокаивал. И вот тут-то я
вскинулась, как норовистая лошадь, которую вытянули кнутом.
Для него я была и оставалась безвольной дурочкой, которая позволяла
делать с собой все, что угодно. Он был в
этом совершенно не виноват и не мог знать, что я переменилась, но как же все это
было ужасно...
2229 год от В. И. 28-й день месяца Иноходца.
Арция
Фредерик Койла покачивался в седле и бессмысленно улыбался. При всем
своем желании согнать с лица эту
отвратительную гримасу он не мог этого сделать. Как не мог остановить коня,
выпить вина, что-то сказать, выхватить
оружие, убить Михая Годоя или же покончить с собой. Единственное, что оставил
графу тарскийский колдун, - это мысли.
Ведь пока мысль не превратилась в действие, не высказана вслух или не легла на
бумагу, нет ничего более бессильного и
бесполезного. И Койла думал и вспоминал, так как отогнать одолевающие его
воспоминания было не в его власти. Он вновь
и вновь переживал ужасы олецькой ночи, глаза и уши услужливо впитали в себя все
мольбы и стоны, безумные глаза,
перекошенные рты. Теперь это будет постоянно преследовать его в том аду, в
который навеки превращена его жизнь.
Он никогда не забудет, как Годой пригласил его и арцийцев к себе, как на
него навалилась свинцовая тяжесть, от
которой он на миг потерял сознание, а потом пришел в себя от резкой боли. Лучше